Журнал Другое кино | Аза-Низи-Маза!

Что такое Другое Кино?

Журнал

22 января 2010

Аза-Низи-Маза!

20 января 2010 года исполнилось 90 лет со дня рождения Федерико Феллини

К юбилею издательство «Другое кино» приурочило выход монографии Марии Кувшиновой, дополненной 12 дисками с ключевыми фильмами маэстро. Ни одна биография Феллини не может обойтись без многократно повторенного слова «якобы». Он изобретал свое прошлое так же, как изобретал собственные фильмы – отталкиваясь от смутных воспоминаний, вдохновляясь случайными звуками, вспышками далеких огней. В своих фантазиях он переживал отношения с женщинами, с семьей, с родной землей - и то, что он существовало в его голове, было намного реальнее того, что происходило на самом деле. Его участие в движении неореализма, не признающего ничего, кроме правды, было случайным, отход от его канонов – закономерным. В конце концов Феллини перерос любые движения и сам по себе стал грандиозным явлением XX века, вошедшим в историю как век кинематографа.
Приводим первые главы книжки.

комментарии (0)

обсудить на форуме

Еще из "Пантеон"

Детство. Чудо в тумане

«Меня называют режиссером воспоминаний, но я очень мало помню свою мальчишескую жизнь», - утверждал Феллини. О своем детстве в провинциальном Римини он выдумал целый корпус ярчайших историй - «Рим», «8 ½» и особенно «Амаркорд» помогают получить представление о том, каким было детство режиссера – или о том, каким он его выдумал.

Римини, курорт на берегу Адриатического моря, только летом имел очертания – зимой он переставал существовать. Туман накрывал площадь, дворцы и дома, все становилось невидимым – и в сгустившемся воздухе висело смутное предчувствие чуда. Кинематографический мир Феллини проступает из-за этой влажной пелены, накрывающий приморские города Эмилии-Романьи. «Я действительно ощущаю себя более защищенным всем тем, что мне неведомо, - признавался он, - Я чувствую себя лучше в ситуациях неопределенных, где все на нюансах, в полумраке, и думаю, что обязан именно этому своему поведению тем, что иногда меня поджидает за углом нечто необыкновенное, невиданное, волшебное или, скажем скромнее, нечто неординарное, оригинальное».

Очевидцы подтверждают, юный Федерико не был ни лентяем, ни двоечником – как ни убеждал он в этом своих биографов. Уроки и чтение доставляли ему удовольствие, но за окнами школы была покрытая туманом площадь. «Я вечно воображал, что, когда меня нет, там должны произойти какие-нибудь захватывающие события, - говорил он, - Я научился развивать в себе наблюдательность, слушать тишину проходящего времени, различать далекие шумы и запахи, доносившиеся из окон напротив».

Отец Феллини, Урбано, был коммивояжером, продавцом консервов, конфет и кофе – он родился в маленькой деревушке Гамбеттола неподалеку от Римини. Там, в доме его родителей, Федерико с братом и сестрой проводил каникулы, наблюдая за крестьянскими ссорами, тяжелой работой батраков, цыганами и сельскими чудаками. Позднее, деревенские воспоминания превратятся в неиссякаемый запас образов, типов и ситуаций. И прочно связанная с почвой Джельсомина, и одетые в белое крестьянки, купающие маленького Гвидо в «8 ½» - все это оттуда, из Гамбеттолы (где в честь Феллини назвали культурный центр, который находится в здании муссолиниевского клуба и уже который год пребывающий на реконструкции).

Французский критик и продюсер Даниэль Тоскан дю Плантье утверждал, что в кинематографическом мире Феллини не существует отцов - даже если они появляются на экране. Все его фильмы – об отношениях матерей и сыновей. Образ отца часто является символом Бога, но у тезиса дю Плантье есть и очень простое, биографическое обоснование – Урбано почти все время отсутствовал, путешествуя по стране с образцами товаров. Отношения взрослого Федерико с отцом были похожи на отношения с отцом Марчелло из «Сладкой жизни»: жаль, что не узнали друг друга лучше, но ничего уже не поделаешь.

Феллини очень гордился тем, что лишь наполовину происходил из провинциальной Эмилии-Романьи – его мать, Ида Барбиани, была настоящей римлянкой. Режиссер уверял, что кто-то из родственников, увлеченных генеалогией, раскопал предка при дворе папы Мартина V. «Будучи придворным аптекарем, он был вовлечен в судебный процесс об отравлениях, брошен за решетку и провел в тюрьме тридцать лет, дрессируя крыс и пауков, - утверждал Феллини, - Кто знает, может быть, моя склонность к режиссуре в какой-то мере идет от этого далекого предка?».

Любые детские воспоминания во многом – воспоминания об ограничениях и состоянии несвободы, тем более в случае Феллини, который рос в католической провинции при Муссолини. Одно из самых ранних переживаний Федерико – религиозная процессия, во время которой ему поручили нести свечку. Монахиня предупредила, что если огонь потухнет, «Иисусу это будет неугодно», и мальчик весь день провел в страхе, воображая, каким именно окажется наказание.

«Я полагаю, что от природы, с рождения религиозен, ибо весь мир, вся жизнь мне кажутся окутанными тайной, - говорил Феллини. На вопросы об отношении к католической церкви он всегда отвечал, что никогда не имел возможности выбрать какую-нибудь другую. В католицизме его привлекали «гипнотические обряды, пышность, праздничность и одновременно мрачность, грандиозность похорон Папы Римского и ритуал его нового избрания». Он любил – по крайней мере, в своих воспоминаниях – грозную и пугающую атмосферу мужских монастырей, благословение домашних животных в базилике Св. Антония в Падуе, во время которого от кудахтающих птиц, хрюкающих свиней и блеющих овец требовали благообразной тишины. Ему льстило, что католицизм веками был кузницей выдающихся гениев, «заказчицей удивительных шедевров».

«Если как следует подумать, католическая религия – хорошая религия, - утверждал режиссер, - Она закладывает в тебя страх перед чем-то, что притаилось в засаде, постоянно наблюдает, следит за тобой. Если верно, что религия, с одной стороны, освобождает человека от страха, то с другой – она его мощно порождает. Я испытываю чувства благодарности за все нелепости, непонятности, табу, составившие огромный, исполненный диалектической противоречивости материал, предпосылки для животворных бунтов: попытка освободиться от всего этого придает смысл жизни». Впоследствии, увлекшись психоанализом, Феллини видел заслугу религии и в том, что она стремиться защитить человека от «всепоглощающей стихии бессознательного»: «Католическая мысль, так же как и исламская и индуистская – это интеллектуальная структура, которая, установив определенный кодекс поведения, стремиться снабдить нас компасом, ориентирами, чтобы мы ими руководствовались, идя по таинственному пути человеческого существования; это умственное построение, которое может спасти нас от экзистенциального ужаса отсутствия смысла жизни».

Ему была не чужда и бытовая, почти детская религиозность. Он признавался, что неоднократно в течении дня взывает к небесам с пользой помочь в разрешении насущных проблем. С годами он выработал собственную схему отношения с высшими силами. В момент возникновения сложных, неразрешимых проблем он просто бросал ломать голову над решением проблемы, перепоручая ее Господу богу. «Ломайте себе голову сами», - говорил он и утверждал, что обыкновенно вопрос решался сам собой.

Впрочем, бытовой мистицизм Феллини, увлечение «цирковыми» аспектами религиозных обрядов (цирк и церковь были для него во многом явлениями одного порядка – по крайней мере, в зрелищном аспекте) вряд ли означал глубокую религиозность. «Я не думаю, что миром правит некий таинственный и пророческий сверхразум, - признавался он, - Боюсь, что мир летит кувырком. Перспектива катастрофична, но я принимаю ее со всех точек зрения: как потому что мне, как кинематографисту, она кажется в высшей степени интересной, так в известной мере и из-за католического смирения, той пришибленности, которые мы влачим вот уже две тысячи лет». Позднее, в своих последних фильмах, он в полной мере отдаст дань этой «поэтике Апокалипсиса».

Восприимчивый ребенок в католической среде, Феллини рано усвоил идею жертвенности. Он любил когда его жалели, любил казаться загадочным, таинственным. «Я получал удовольствие, если не так истолковывали мои слова, мне нравилось чувствовать себя жертвой, непонятым, - рассказывал он, - Однажды, охваченный уж не знаю какими фантазиями о мести, я инсценировал самоубийство». Залитый красными чернилами, Федерико лежал на холодном полу. Судорогу в икре он принял за предсмертную дрожь и молил бога, чтобы мать не бросилось в пролет лестницы, обезумев от горя. К несчастью, первым пришел дядя, который пошевелил его тело тросточкой и сказал: «Вставай, шут гороховый, пойди и умой рожу». Дядю он с тех пор недолюбливал.

Федерико и его брат Риккардо были членами молодежной фашисткой организации «Авангардиста», вместе с другими пели «Giovinezza, giovenezza, primavera di bellezza». Но семья режиму не симпатизировала – особенно после того, как Урбано избили чернорубашечники (от детей эту историю скрывали). Феллини рассказывал, что в отрочестве вынужден был прибегать к пассивному политическому саботажу. Чтобы не выглядеть фашистом с головы до ног, он никогда не приходил на молодежные сборы в подобающем виде – всегда у него чего-то не хватало, что-то было оторвано. «Милитаристская атмосфера, такая же мертвящая, как и атмосфера религиозных процессий» - так Феллини охарактеризовал впоследствии общественный климат начала 30-х.

Он любил цирк, радовался, когда его называли «клоуном», а однажды засиделся допоздна в бродячем шапито – из этой этого эпизода выросла целая история, истинные подробности которой Феллини рассказал лишь незадолго до смерти. Подружившись с артистами, он стал рассказывать им небылицы о жестоких наказаниях, которым подвергаются ученики католической школы - пока самый добродушный из циркачей не отправился искать справедливости у директора. Так Федерико, которого уже начали искать, был пойман.

В кино он ходил нечасто. Денег на билет никогда не хватало, разноцветные афиши привлекали сильнее, чем фильмы – глазея на витрину кинотеатра «Фульгор» Федерико в деталях воображал таинственный ритуал, который происходил в это время в его утробе.

С раннего детства Феллини рисовал - на всех доступных белых поверхностях – на бумаге, ресторанных скатертях. Привычку эту он позднее назовет своей манией – даже его водительские права были разрисованы с обеих сторон. «Маниакальное» рисование невозможно отделить от его кинематографа. Персонажи фильмов рождались на бумаге и только потом попадали на пленку (Марчелло Мастрояни вспоминал, что во время первой встречи с режиссером он получил папку с «ранней редакцией сценария» «Сладкой жизни» - в ней оказался рисунок: по морю плыл мужчина с членом, достигающим дна, а вокруг водили хоровод сирены).

В родном городе Феллини прославился именно как художник. Уже в старших классах он впервые напечатал карикатуры на своих друзей по летнему лагерю в иллюстрированном журнале для юных фашистов и заключил в качестве оформителя договор с владельцем «Фульгора» - рисовал афиши и портреты знаменитых голливудских актеров (многие из этих картинок сохранились и регулярно выставляются). Кино стало доступным и, по признанию Федерико, сыграло некоторую роль в его окончательном отъезде из родного города: «Я пересмотрел множество американских фильмов, в которых весьма привлекательная роль отводилась журналистам». Настоящей журналистикой можно было заниматься только в большом городе – поэтому Феллини отправился сначала во Флоренцию, а потом в Рим, ставший его единственным домом.

В зрелости Феллини никогда не испытывал желания вернуться в Римини, хотя там продолжали жить его мать и сестра - разрушенный войной, город был отстроен как современный европейский курорт. Римини своего детства он нашел на пляже в Остии (когда снимал «Маменькиных сынков»), а потом и в павильонах студии «Чинечитта» (когда делал «Рим» и «Амаркрод»).

Начало пути. Художник с задатками бизнесмена

«Все товарищи были ясны умом, один я испытывал смущение», - так, словами Лао-Цзы, Феллини описывал свои юношеские сомнения. Он точно знал, что не хочет быть ни адвокатом, как желал его отец, ни врачом – как хотела мать. Вряд ли инженером, скорее всего не моряком… Возможно писателем, художником или журналистом. С большей охотой – клоуном. Человек, заставляющий других смеяться, занимал в его внутренней табели о рангах одну ступень с католическими святыми. Понятно было одно – из Римини надо уезжать. Еще студентом лицея Феллини впервые отправился во Флоренцию – во-первых, она была ближе, чем Милан или Рим; во-вторых, там находилась редакция газеты «420», в которую Федерико уже посылал свои рисунки и скетчи. Редактор внимательно выслушал беглеца и отравил его доучиваться в лицее.

Спустя год Феллини вернулся и был принят на работу в качестве секретаря редакции, потом работал наборщиком в типографии. В позднейших версиях собственной биографии Феллини, кроме всего прочего, упоминал работу над комиксами про Флэша Гордона – фашисты как раз запретили ввоз американской литературы, в некотором роде защитив отечественного производителя. Американские комиксы сильно влияли на юного Федерико – особенно «Маленький Немо», история про мальчика, который ложиться в кровать, чтобы увидеть прекрасные сны. Позднее, увлекшись психоанализом, Феллини будет самого себя изображать в матросском костюмчике маленького Немо, и попытается воспроизвести цветовую гамму оригинального Флэша Гордона в «Сатириконе».

Крестный отец итальянского неоавангардизма, флорентийский писатель Альдо Палацесски, посоветовал Феллини не размениваться на газетные заметки, и заняться поэзией. Но Федерико в то время воображал себя репортером. В декабре 1938 года он отправился в Рим – за журналисткой славой и по следам некоей пышной блондинки - вторая, впрочем, привлекала его сильнее (в позднейших интервью он умалчивал, что мать и сестра сопровождали его в этой поездке).

Самым лучшим и самым популярным итальянским журналом конца 30-х годов был «Марк Аврелий». При фашистах он выполнял функцию парового свистка – о злободневном помалкивал, но позволял себе некоторые вольности. В Римини выходивший раз в две недели журнал можно было купить в одном единственном газетном ларьке на вокзале – и поход за ним стал для Феллини праздничным ритуалом. Легендарного автора «Марка Аврелия», писателя-юмориста Де Торреса, Феллини отыскал в ежедневной газете «Иль Пикколо» - и сразу получил первое задание: написать статью под названием «Добро пожаловать, дождик» (за окном как раз моросило). Статью опубликовали много месяцев спустя, когда выпал первый снег – заголовок и некоторые детали, разумеется, пришлось изменить.

Работая в редакции ежедневной газеты, Феллини представлял себя Сименоном, собирающим материал для криминального романа. Он рыскал по трущобам и сопровождал полицию во время облав, воображая, что пользуется симпатией блатного мира. Самый ничтожный эпизод (вроде попытки отравиться соляной кислотой) становился поводом для подробнейшего, полного деталей текста в пять-шесть страниц. Редактор сокращал эти стихотворения в прозе строк до шести и выпускал под заголовком вроде «Пьет по ошибке соляную кислоту, приняв ее за воду». Позднее несостоявшийся Сименон уволился из «Иль Пикколо» и перешел в «Марк Аврелия» на должность секретаря – с твердым окладом в 600 лир. «Это был прекрасный период моей жизни, - утверждал он позднее, - И о нем я мог бы поставить еще десять фильмов». За три года сотрудничества с журналом (с 1939-го по 1942-й) он сочинил и нарисовал около двух тысяч страниц картинок и текста, и выпустил по результатам своей работы первую книжку – рисованные приключения некоего Паскуалино, сочиненные под влиянием американских комиксов и рассказов Франца Кафки.

Некоторые авторы «Марка Аврелия» впоследствии стали кинематографистами – Чезаре Дзавватини (сценарист и критик), Руджеро Маккари (сценарист и режиссер), Этторе Скола (режиссер). Важным событием для Федерико стало знакомство с популярным комиком Альдо Фабрици: они часто завтракали в одном и том же кафе и однажды разговорились. Актер был уверен, что его юный друг голодает и помог ему найти работу сценариста. По версии Феллини, они вместе путешествовали по Италии с эстрадными выступлениями (сценарий картины «Огни варьете», снятой Феллини вместе с Альберто Латтуадой, якобы написан по мотивам этих гастролей). По версии Фабрици, путешествия эти происходили исключительно в воображении Федерико.

Когда началась война, Феллини в числе первых добровольцев не оказалось – его забавляла бурная химическая реакция, в которую вступили фашистский милитаризм и католическая жертвенность. Он был погружен в свою сугубо штатскую жизнь – пытался учиться на юридическом (отец все еще мечтал, что старший сын станет адвокатом), писал сценарии для радио и кино, рисовал карикатуры. Позднее, рассказывая в картине «Рим» о временах своей молодости, режиссер уделит не много внимания войне – то, что вступало в противоречие с жизнью, не вызывало у него интереса. Активным антифашистом он, впрочем, не был. Над ним, как, например, над Лукино Висконти, не висела угроза ареста и последующего расстрела. Его беспокоила только возможный призыв и – в меньшей степени – цензура, которая запретила небольшую рубрику, которую Феллини вел в «Марке Аврелии»: он сочинял от имени сентиментальной девицы не слишком жизнеутверждающие письма на фронт. «Исчезновение американских фильмов с экрана заставило меня сильнее, чем что-либо другое почувствовать, что идет война», - признавался он позднее.

Впрочем, уклоняться от военной повинности становилось все сложнее. Сначала Феллини скрывался в психиатрической клинике (якобы притворяясь индийским махараджей), потом – у тетушки Джульетты Мазины, актрисы, работавшей «голосом» на государственной радиостанции (они познакомились в 1942-м и спустя год поженились). Незадолго до свержения Мусоллини он все-таки был пойман «немецким офицером с пьяными глазами», который повелел ему «унмиттельбарунферуюглих» (незамедлительно) отправиться в свой полк в Грецию. Феллини выехал в Болонью, по месту приписки, был признан годным к строевой и в гневе порвал военные документы. Ровно в эту минуту на здание госпиталя упала американская бомба, и Федерико бежал, весь покрытый известкой. Улики догорели в пламени пожара. История эта, в отличие от многих других, вполне достоверна - источники расходятся только относительного того, в целом виде сгорел его военный билет или все же в разорванном. Тот, кто такое пережил, кажется, вполне имеет право все остальное про свою жизнь выдумать (с такими же приключениями в то же самое время от военной службы скрывался и Марчелло Мастрояни). Когда на юге высадились американцы, немецкое командование объявило Рим «открытым городом». В соответствии с международным правом все боевые действия в столице Италии прекратились, и она была сдана союзникам без боя.

Сценарист Туллио Пинелли не зря называл Феллини «художником с задатками бизнесмена». В освобожденном Риме Федерико немедленно придумал себе подходящий бизнес - стал арт-директором ателье «Fanny Face Shop». Вместе с товарищами он снабжал американских солдат шаржами, фотографиями и звуковыми посланиями для отправки на родину. Джи-ай расплачивались «американскими лирами», сигаретами и тушенкой – а иногда и тумаками: кое-кто слишком быстро догадывался, что записанную в ателье грампластинку можно прослушать всего один раз.

Другой работы у Федерико не было - уцелевшие кинотеатры заполнила американская продукция с «настоящими» звездами. Итальянского кинематографа, казалось, больше не существует. Свой небольшой опыт сценариста Феллини считал бессмысленным: «Я думал, что никогда больше не повториться чудесное мгновение, когда ты, при подписании договора на сценарий, получаешь аванс». Так продолжалось до тех пор, пока в дверь ателье не вошел «очень бледный, с острым подбородочком, в видавшей виды помятой шляпе» человек, который тихо сел в углу, словно собирался о чем-то подумать. Этот неслучайный визит навсегда изменил судьбу Феллини, избавив его от сомнений относительно будущей профессии.

Заглянув в ателье карикатуриста, режиссер Роберто Росселлини (с успехом начавший свою карьеру еще при Муссоллини) преследовал откровенно корыстную цель. Он предложил Феллини стать соавтором сценария короткометражного фильма о католическом священнике-антифашисте. Взамен Федерико должен был заполучить на главную роль своего друга Альдо Фабрици, который согласился расстаться с комическим амплуа только за повышенный гонорар. Росселлини продал старинный мебельный гарнитур, короткометражный фильм превратился в «Рим – открытый город» (Roma città aperta), Фабрици вошел в историю благодаря роли дона Пеллегрини, а Феллини, сам того не желая, оказался одним из создателей неореализма.

Съемки в условиях послевоенного хаоса превратились в организационную головоломку. «Напряжение в сети все время колебалось - в том случае, если электричество вообще включали», - вспоминал Феллини. Но была еще более серьезная проблема: кинопленку нельзя было достать ни за какие деньги. В качестве ассистента режиссера Федерико нес ответственность в том числе и за расходные материалы – надо сказать, что он нашел очень «феллиниевский» выход из ситуации. Даниэль Тоскан дю Плантье утверждал (со ссылкой как на Росселлини, так и на его помощника), что «Рим – открытый город» почти целиком снят на пленку, украденную у освободителей. Феллини якобы организовал в Риме сеть проституток, которые заманивали строго определенных клиентов – американских военных хроникеров. Так недавний журналист и сценарист, не привыкший ни за что нести ответственность, стремительно превратился в великого организатора (впрочем, не стоит преуменьшать и его заслуги как сценариста – именно Феллини несет ответственность за ключевой для картины образ священника-антифашиста).

Благодаря Росселлини воплотилось в реальности и воображаемое путешествие по итальянским городам – работа над «Пайзой» (Paisà), грандиозной, почти документальной панорамой Освобождения, подготовила Феллини к профессии режиссера.

Оставлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи. Зарегистрироваться...