Журнал Другое кино | Владимир Сорокин: «Реальность в кино

Что такое Другое Кино?

Журнал

27 ноября 2008

Владимир Сорокин: «Реальность в кино – это неинтересно».

Разговор о том, как смотреть кино.

Представлять его вряд ли нужно. Можно просто привести избранные труды. «Норма», «Очередь», «Сердца четырех», «Голубое сало», «Ледяная» трилогия. «Москва», «Копейка», «Четыре». «Дети Розенталя». Проза, киносценарии, либретто. Мировая знаменитость и русский писатель Владимир Сорокин немножко поговорил с ДК о кино, которое в его восприятии оказалось ни «тем», ни «Другим», а вовсе даже третьим. В чем, пожалуй, никто и не сомневался.

комментарии (0)

обсудить на форуме

Еще из "Интервью"

ВС: А лучше всех все равно Эйзенштейн, правда?

ДК: Правда. А остальные?
ВС: Если выпустите Висконти, я бы все купил. Сразу. «Людвиг», «Гибель богов». Это мощно.

ДК: Вас мощь привлекает?
ВС: Меня привлекает труд и охват. В этом смысле есть два искусства, которые опережают литературу. Кино, на мой взгляд, такое же древнее, что и музыка. Взять, к примеру, сны – это же чистое кино. Человечество видело его и в каменном веке, и раньше. На меня всегда кино производило очень сильное впечатление. Я многим вдохновлялся и, возможно, поэтому сам много сделал для кино.

ДК: О какой работе в кино Вы вспоминаете с удовольствием?
ВС: Я помню все, что делал с отдачей. Проблема в том, что воплощение – это всегда некоторая неожиданность для автора сценария. Поэтому если свою бумажную работу я, бывает, и вспоминаю с удовольствием, то встреча с ее визуальным продолжением лучше описывать другими словами. Скорее как удивление. Так было на всех трех снятых картинах. Сейчас доделана «Мишень» Зельдовича. Я опять удивлялся.

ДК: А чем вы вдохновлялись?
ВС: Хичкока люблю. Эйзенштейна – это Вы слышали уже. Линча, конечно же. Кубрик – великий режиссер. При этом я очень люблю бондиану. Люблю блокбастеры – ну, такие как «Звездные войны» и «Чужие». Позднее сталинское кино туда же. «Падение Берлина» и «Клятва» Чиаурели – поразительное кино.

ДК: А как себя в этой компании чувствует Эйзенштейн?
ВС: На самом деле я люблю у него всего один фильм – «Иван Грозный». Это ведь такая визуальная опера. Уникальность этой вещи в том, что она исключительно формальна – и с исторической, и с социальной точки зрения. Она не имеет к XVI веку никакого отношения. И, тем не менее, очень много – если не все – сообщает о природе власти в России. Любой, кто интересуется историей, не говоря уже о профессионалах, обвинит Эйзенштейна в элементарной лжи, желании то угодить, то отомстить Сталину, о тесном, очень мучительном сочетании этих желаний. Но это и есть правда о власти, о том эффекте, который она вызывает. И поэтому это очень глубокий фильм, очень много говорящий о России. Очень опасный.

ДК: Вы называли либо русское, либо американское кино. Хичкок тоже почти американец. А как к европейскому относитесь?
ВС: Я признаюсь Вам честно, за что я люблю кино. Я люблю событие. Люблю, чтобы работала фантазия. Больше всего ценю сновидческую сторону кино. Такие вещи, как «Птицы» Хичкока или «С широко закрытыми глазами» Кубрика строятся как сновидение, они разворачиваются и влекут за собой. А «На последнем дыхании» – это уже, знаете, жизнь. Это пробуждение, разрушение сна, неореализм, «Догма» и все прочее, что идет от жизни, которая в кино выпячивает свою банальность. А вот Кубрик снимал небанальные сны, там невозможные вещи происходят.

ДК: Джармуш – тоже такой себе небанальный сновидческий режиссер, нет?
ВС: Знаете, каждый сам выбирает себе сны. Я выбираю те, где есть сильные потрясения. Размах эпический. Активная визуальность.

ДК: То, чего нет в камерных европейских фильмах?
ВС: Да, именно так. Правда, я с уважением отношусь к Бергману. Но и он мне все время о реальности напоминает.

Расспрашивал Ян Левченко, специально для ДК

Оставлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи. Зарегистрироваться...